В предыдущем эпизоде (выделено курсивом):

Прекрасная официантка хихикнула так, как это умеют делать все прекрасные девицы мира, и ушла хлопотать по выполнению заказа.

В предыдущем эпизоде (отмечено курсивом):

— Тур, теперь, кажется, я немного застрял. Ты не мог бы мне… Ай!
В этот самый момент таурен стянул с его головы эту оболочку, он протянул человеку руку и помог ему встать на ноги.

Дверь распахнулась и показалась голова Берни, который с любопытством выискивал свободное место за одним из столов. Когда человек полностью зашёл, он вначале пристально оглядывал посетителей, а их было великое множество, выискивая между ними завсегдатаев, когда ему это уже надоело, он снова уставился на дверной проход.

За последний год тишина стала всё чаще навещать этот маленький городок в центре Призрачных земель, как их теперь принято называть. Многое утекло с того дня, когда неживые проснулись и познали вкус перерождения. Из процветающих земель исчезло всё то, что могло раньше радовать эстетов и наполнять сердца тех, кто неравнодушен к вечной красоте природы. Зло стучалось в каждую дверь, оно врывалось против воли и уничтожало тех, кто не желал видеть его на пороге своего дома. С тех пор никто не слышал ни пения птиц, ни журчание ручьёв, ни прекрасных возгласов женщин, так прекрасных собой и так приветливо улыбающихся новоприбывшим в Транквиллион путникам. Всё то давно ушло в прошлое.

Тем временем в Транквиллионе не происходило ничего особенного. Эльфы всё также прогуливались по заставленным укреплениями улицам, то и дело ловя себя на мысли, что это может быть их последняя прогулка. У городских стен было шумно, пахло табаком, везде горели факелы, стражники прогуливались с керосиновыми лампами в руках.

Сердце эльфа совершало непосильную работу, гонимое страхом, оно колотило в грудную клетку и просилось наружу. Перед Вандрилом стояла никто иная, как сама смерть. Понять он смог это только сейчас, когда взглянул ей в глаза, ведь многие начинают её страшиться, встретившись с ней лишь лицом к лицу, своим же смехом смерть покушалась на душу чародея, сомнений больше не было. Палач же, безжалостно извлекающий из себя ноты смеха с того света, резко замолк; скрежеща костями и трясь латами о каменные полы, он достиг ближайшего стула и скрестил свои уродливые костлявые обрубки. Опустив подбородок на большие пальцы, Маврен начал что-то прикидывать и растолковывать. Испуганный эльф поднялся на ноги и сел через несколько стульев от мертвяка. Маврен думал настолько долго, что трясущийся не по своей воле Вандрил, начал приходить в себя, — он ожидал так нужного ему ответа. Какую же позицию займёт Маврен? От его слов частично зависят и дальнейшие действия Подгорода. И здесь Маврен накинул свой тряпичный капюшон и, направляясь в сторону выхода, произнёс:

Видимо, Маврену пришлись не по душе слова длинноухого эльфа, потому как он разнял свои кости-кисти и, опёршись на них, встал из-за стола. С секунду скрепляя звенья своих мыслей в единую цепь, мертвец подошёл практически вплотную к Вандрилу и взглянул своими яркими жёлтыми глазами без зрачков в лицо чародею. По венам вместо крови пробежал ледяной поток. Эльф интуитивно потянулся к мечу, что всегда был при нём в трудную минуту его жизни — страх перед палачом сыграл свою роль, — но Маврен ушёл прочь обратно к столу, звеня своим обмундированием. Затем палач подошёл к окну, противоположному тому, около которого только что дрожал Вандрил. Он вскинул свой взор на еле светящее пятно среди тёмных синих и тучных стай облаков; пятнышко боролось за своё существование, но шансов на победу у него не было; порой оно скрывалось совсем и не появлялось в течение всего дня. Маврен издал какие-то странные звуки, которые в обыкновенной жизни человека могли бы напомнить вздох, но так как Маврен не дышал уже с давних времён, был лишён способности что-либо ощущать и огибать грани какого-либо эмоционального мира, он мог проявить себя только так. Своей обезображенной рукой он коснулся преграды между атмосферами комнаты и гнилым воздухом Призрачных земель – стекла.

Под трели соловья просыпалось и входило в свои права солнце над лесом и всей долиной. Вода в ручьях, казалось, ночью журчала не так ярко, как это было теперь с утра; она рассказывала о том, что рада новому дню. Листья на деревьях как будто бы вытягивались после ночного сумрака, после тихого сна, который не мог потревожить ни тот слабенький лёгкий ветерок, что радостно опускался на своих сандалиях к земле, ни ночные жители, возгласы которых раздавались повсюду в полумраке. Кошка, сидящая рядом с деревом, лукаво подмигивала кому-то, всякий раз промышляя достать своей лапой до уха.